ИСТОРИЧЕСКАЯ РЕЛИГИЯ

ИСТОРИЧЕСКАЯ РЕЛИГИЯ

Из многих семитических народностей только одна сохранилась как национальная единица, а именно одна из самых немногочисленных и политически бессильных; этот маленький народец пережил все бури и невзгоды и в настоящее время представляет унику среди людей; без отечества, без главы, рассеянный по свету, занесенный в ряды различных национальностей и все-таки единодушный и сознающий свое единство. Это чудо сотворено одной книгой - Торой (со всем, что прибавлялось в дополнение к ней с течением времени и до наших дней). Эта книга должна быть рассматриваема как выражение вполне своеобразной народной души, которой в критический момент был указан этот определенный путь некоторыми выдающимися, сознающими свою цель людьми. Здесь я хочу только указать на то, что Ветхий Завет есть чисто историческое сочинение. Если оставить в стороне некоторые позднейшие и в основе несущественные добавления, как, например, «Притчи Соломоновы», каждая фраза в этих книгах - историческая; также и все законодательство, в них содержимое, обосновано исторически или, по крайней мере, в виде летописи связано с описываемыми событиями: Господь говорил с Моисеем, жертва Ааронова была сожжена Богом, сыновья Аарона были убиты во время дарования законов и т.д. А когда требуется что-нибудь измыслить, то пишущий или приплетает романический рассказ, как в книге Иова, или пускается в смелую подделку истории, как в книге «Есфирь». Этим преобладанием летописного элемента Библия и отличается от всех других известных священных книг. То, что в ней содержится религиозного, является составной частью какого-нибудь исторического рассказа, а не наоборот; ее нравственные законы не вырастают с внутренней необходимостью из глубины человеческого сердца, а суть законы, изданные при определенных условиях в известные дни и каждую минуту могут быть отменены. Бросим взгляд для сравнения на арийских индийцев; у них часто вырываются вопросы о происхождении мира: «отчего?» и «куда?»; однако это не существенная составная часть их душевного порыва к Богу; эти вопросы о причинах не имеют ничего общего с их религией, и, вместо того чтобы придавать им большой вес, певцы гимнов восклицают почти иронически:

Кто слышал, откуда вышло мироздание?

Кто на него взирает с высоты небес?

Кто создал мир или его не создал?

Не знаем! может быть, не знает тоже он?

Точно такое же воззрение выражал Гёте, которого иногда называют «великим язычником», хотя справедливее было бы назвать его великим арийцем: «Живой вопрос о причинах весьма вреден». В этом же роде говорит современный немецкий естествоиспытатель Адольф Бастиан: «В бесконечном нельзя искать нового конца, то есть начала. Как бы далеко мы ни отодвинули возникновение вселенной, все же вопрос о самом первом, о начале начал остается открытым»33. Совсем иначе чувствовал еврей. Он знал о сотворении мира в точности всю подноготную, вроде того, как в наше время знают дикие индейцы Южной Америки или австралийские негры. Но у него это не было, как у дикарей, следствием недостаточного просвещения, и глубоко проникающий в душу меланхолический вопросительный знак арийского пастуха никогда не мог занимать места в его литературе - ему это запрещала властная воля; эта самая воля при помощи фанатического догматизма тотчас же отвергала всякий скептицизм, который не мог не проявляться у такого высокоодаренного народа (см. книгу «Екклесиаста», или «Проповедника»): «Кто хочет вполне владеть сегодняшним днем, тот должен овладеть и вчерашним днем, вырастившим сегодняшний». Материализм рушится, как только становится непоследовательным; этому научил еврея непогрешимый инстинкт; и подобно тому, как наши современные материалисты знают, как от движения атомов происходит, рождается и действует мысль, так и еврей знал, как Бог сотворил мир, как Он создал человека из комка глины. Но этого еще мало: еврей взял мифологии, с которыми познакомился в своих странствиях, совлек с них по возможности все мифическое и приноровил их к конкретным историческим событиям34. Далее следует верх искусства: из скудного материала, общего всем семитам, еврей построил целую мировую историю и сейчас же самого себя поставил в центре ее; начиная с того момента, как Иегова заключил сделку с Авраамом, судьба Израиля составляет всемирную историю - да, историю всего космоса, единственное, о чем заботится Творец мира. Круг сужается как будто все более и более; наконец остается только центр - «я»; воля победила. Конечно, сделалось это не в один день, а постепенно; настоящее еврейство, то есть Ветхий Завет в его теперешнем виде, окончательно сформировалось и упрочилось лишь по возвращении из плена Вавилонского. И вот тогда-то стали сознательно применять и разрабатывать то, что раньше совершилось с бессознательной гениальностью - установление связи между прошлым, будущим и настоящим таким образом, чтобы каждый отдельный момент образовал отправной пункт на прямом, как стрела, пути, по которому должен был шествовать еврейский народ и с которого он отныне не мог уже уклониться ни вправо, ни влево. В прошлом чудеса Божий в пользу евреев, а в будущем ожидание Мессии и владычество над миром - вот два дополняющих друг друга элемента этого воззрения на историю. Проходящий момент получил своеобразное живое значение благодаря тому, что на него смотрели как на выросший из прошлого в виде награды или наказания, и считали его в точности предсказанным в пророчествах. Вследствие этого и будущее получило неслыханную реальность: казалось, его можно осязать руками. Когда бесчисленные обещания и предсказания не сбывались, то это всегда легко было объяснить; воля неблагоразумна, она не выпускает того, что у нее в руках, хотя бы это был призрак; чем меньше до сих пор исполнилось, тем богаче представлялось будущее; и так многое имеется записанным черным на белом (а именно в легенде об исходе), что не могло явиться никаких сомнений. То, что называют верою евреев в букву закона, совсем иная вещь, чем догматическая вера христиан; это не вера в отвлеченные, непостижимые уму тайны или в разные мифические представления, а наоборот, в нечто вполне конкретное, историческое. Отношение евреев к их Богу с самого начала было политическим.

Иегова обещает им господство над миром при известных условиях; и здание их истории такое чудо замысловатой структуры, что евреи, несмотря на самую горемычную, жалкую участь (то есть целого народа), какая только известна в летописях мира (причем они лишь один-единственный раз, а именно при Давиде и Соломоне, наслаждались полстолетия относительным благосостоянием и порядком), все-таки представляют себе свое прошлое в самых блестящих красках, всюду видят охраняющую десницу Божию, распростертую над ними как над избранным народом, над единственными «людьми в настоящем смысле слова», - всюду, словом, находят исторические доказательства истины их веры, из чего они почерпают затем уверенность, что еще сбудется в полной мере все обещанное несколько тысячелетий тому назад Аврааму. Но, как сказано, божественное обещание было связано с известными условиями. Нельзя было ни ходить по своему дому, ни есть, ни гулять в поле, не вспоминая сотню разных заповедей, от выполнения которых зависела судьба нации. Как говорится у Псалмопевца: «В законе Господа воля Его, и о законе Его размышляет он день и ночь».

У нас человек каждые два года бросает избирательный бюллетень в урну; он едва знает или даже вовсе не знает, что жизнь его имеет еще какое-то национальное значение; еврей же никогда не может этого забыть. Его Бог обещал ему: «Никакой народ не устоит перед тобой, и ты истребишь их всех», - но тотчас же прибавляет: «Все заповеди, которые Я даю тебе, ты обязан соблюдать!» Таким образом Бог вечно жил в их сознании. Кроме материальной собственности, еврею, в сущности, было все запрещено; поэтому все помышления его были направлены единственно к наживе; только от Бога он надеялся получить наживу. Кто никогда раньше не давал себе отчета в этих обстоятельствах, здесь бегло намеченных, тому трудно составить себе понятие, какую поразительную яркость получила при таких условиях идея о Боге. Правда, еврей не смел представить себе Бога; но Его действия, Его реальное ежедневное вмешательство в судьбы мира было в некоторой степени делом опыта; ведь вся нация жила этим; размышлять об этом было их единственным духовным занятием.

В такой-то среде вырос Христос; из этой среды Он никогда не выходил. Благодаря своеобразному взгляду евреев на историю Он пробудился к сознанию всеобъемлющего арийского культа природы и своего исповедания «tat-twam asi» («и ты еси таков»), в самом очаге чистого антропоморфизма, где все мироздание существовало только для человека, а все люди только для одного избранного народа, следовательно, в непосредственной близости к Богу и к Провидению Божию. Он нашел в Иудее то, чего не мог бы найти нигде в целом мире, - готовую систему строительных лесов, которыми обозначалось, где Он мог соорудить свою новую идею о Боге и о религии. От собственно еврейской идеи после земной жизни Иисуса не осталось ничего - как по окончании постройки храма можно было убрать леса. Однако они сослужили службу, и выстроить без лесов было бы немыслимо. О том Боге, у Которого просят хлеба насущного, могли помышлять лишь там, где Бог обещал человеку земные блага; о прощении грехов можно было молить лишь Того, Кто издал определенные законы... Я боюсь, однако, быть неверно понятым, если стану пускаться в такие частности; достаточно, если я дал общее понятие об этой своеобразной атмосфере Иудеи и тем способствовал выводу, что идеальнейшая религия не обладала бы такой жизненной силой, если б она не была связана с наиболее реалистической, вещественной и, мы спокойно можем сказать, самой материалистической в целом мире. Этим путем, а не вследствие своей мнимой высокой религиозности еврейство стало религиозной мировой силой.

Станет еще яснее, лишь только мы рассмотрим влияние этой исторической веры на судьбу Христа.

Самая мощная личность может действовать лишь тогда, когда ее понимают. Хотя бы это понимание было с пробелами, хотя бы оно даже было иной раз прямым недоразумением, но какая-либо общность чувства и мысли должны установиться связующим звеном между личностью проповедника и толпой. Те тысячи, что слушали Нагорную проповедь, наверное, не понимали Христа, дай как могли они понимать? То был народ бедный, подавленный вечной войной и возмущениями, систематически одурачиваемый своими священниками; могущество слова Христова затронуло, однако, в сердцах наиболее одаренных из них ноту, которая не прозвучала бы нигде в другом месте на земле: не есть ли этот Мессия обещанный избавитель от наших бед и горя? Какая громадная сила заключалась в одной возможности такого представления! Тотчас же связали мимолетное неясное настоящее с самым далеким прошлым и с несомненным будущим, вследствие чего настоящий момент получил вечное значение. Что Мессия, ожидаемый евреями, отнюдь не имел того характера, который придаем этому понятно мы, индоевропейцы, это уже второстепенно.

з* Даже такой правоверный церковник, как Стантон (Stanton. The Jewish and the Christian Messiah. 1886), допускает, что представление евреев о Месоии было всецело политическое. Известно, что теология за последнее время много занималась историей представлений о Мессии. Для нас, людей непосвященных, всего важнее доказательство, что христиане, введенные в заблуждение специфически галилейскими и самарянскими лжеучениями, придавали ожиданию Мессии такой смысл, какого оно у евреев в действительности никогда не имело. Произвольное толкование древних пророков искони возбуждало негодование еврейских ученых; теперь же и христиане допускают, что, по крайней мере, пророки до времен изгнания (а это самые великие) ничего не знали об ожидании Мессии (см., напр.: Volz Р Die vorexllischt Jahveprophetie und der Messias. 1896); Ветхий Завет даже не знает этого слова, и один из самых выдающихся теологов нашего времени Лагард (Paul Lagarde) обращает внимание на то, что выражение «maschias» вообще не есть коренное еврейское, а лишь поздние заимствованное из Ассирии или Вавилона («Deutsche Schriften»). Особенно поразительно, как это представление о Мессии (там, где оно вообще существовало) беспрестанно меняло образ: то долженствовал прийти второй царь Давид, то приход Мессии имел целью вообще мировое господство евреев, то, наконец, сам Бог со своим небесным судилищем придет нанести конечный удар всем властителям земли и дать народу Израилеву вечное господство - всеобъемлющее царство, в котором примут участие все восставшие из мертвых праведники прежних времен, тогда как еретики будут преданы вечному позору (см.: Muller К. Kirchengeschichte). Другие евреи опять-таки спорят, будет ли Мессия бен-Давидом или бен-Иосифом; многие думают, что их будет два или что Он родится в римской диаспоре; но нигде и никогда не возникала мысль о страдающем Мессии, избавляющем людей своею смертью (см. Stanton). Лучшие, наиболее образованные и благочестивые евреи вообще никогда не пускались в подобный апокалипсические и фантастические измышления. В Талмуде мы читаем: «Между теперешним временем и временем Мессии не будет никакого различия, кроме того, что тогда прекратится гнет, под которым изнывает Израиль». (Напротив, в трактате «Санхедрион» вавилонского Талмуда мы видим страшную путаницу и вздорность различных представлений о Мессии.) Мне кажется, в вышеприведенных исследованиях я коснулся самой сути вопроса: при религии исключительно исторической, какова еврейская, верное обладание будущим - такая же непременная необходимость, как верное обладание прошлым. С самых ранних времен мы видим, что эта мысль

о будущем воодушевляла евреев; она воодушевляет их и теперь; под влиянием окружающего бедный фантазией народ придавал своим ожиданиям различные формы; но важно одно лишь твердое, как скала, убеждение, никогда не покидавшее евреев, что они когда-нибудь будут владеть миром. Это составная часть их характера, в этом видимо сказывается их внутреннее существо. Это заменяет им мифологию.

Эта идея существовала, существовала исторически, - мотивированная вера, что каждую минуту может и должен появиться с небес Спаситель. Ни в каком другом месте на земле ни один человек не мог бы иметь такого, хотя бы основанного на недоразумении, предчувствия о мировом значении Христа. Спаситель остался бы человеком между людьми. И в этом смысле я нахожу, что те тысячи, что вскоре после того кричали: «Распни Его, распни Его!» -обнаружили столько же смысла, как и те, что благоговейно слушали Нагорную проповедь. Пилат, вообще суровый, жестокий судья, не мог найти в Христе никакой вины. В Элладе и Риме его почитали бы как святого человека. Еврей, напротив, живший одиноко в истории и которому «языческое» понятие о нравственности и святости было чуждо - так как он знал один лишь «закон» и соблюдал этот «закон» опять-таки ради совершенно практических целей, а именно чтобы не навлечь на себя Божий гнев и обеспечить свою историческую будущность, - еврей смотрел на такое событие, как явление Христа, с чисто исторической точки зрения и по справедливости должен был бесноваться, когда обещанное ему царство, для приобретения которого он так много веков страдал и терпел, ради обладания которым он разобщился от всех людей на земле, всем стал ненавистен и всеми презираем, когда это царство, в котором он надеялся видеть все народы порабощенными себе, всех государей коленопреклоненными перед собою во прах, - вдруг превратилось из земного в «царство не от мира сего». Иегова часто обещал своему народу, что Он «не обманет его», и еврею это могло показаться обманом. Не только одного, но многих они подвергли казни, потому что их принимали за обещанных Мессий или они сами выдавали себя за таковых. И по праву, ибо вера в будущее была таким же столпом их народной идеи, как вера в прошлое. И вдруг появилось это галилейское лжеучение! Вместо издревле освященного, упорного материализма вдруг водрузилось знамя идеализма! Бог мщения и войны превратился в Бога любви и мира! Необузданную волю, простиравшую обе руки к злату всего мира, Христос учил, чтобы она бросила все, чем обладает, и искала сокровища, зарытые в собственной душе! Еврейский синедрион был дальновиднее Пилата и тысяч христианских теологов. Не с полной сознательностью - нет, наверное, нет, - а с безошибочным инстинктом, присущим чистой расе синедрион схватил Того, Кто подорвал всю историческую основу еврейской жизни, уча людей: «Не пекитесь о завтрашнем дне!», Того, Кто в каждом своем слове, в каждом поступке являлся противоположностью еврейства, и не выпустил Его из рук до тех пор, пока Он не предал духа Своего. И только смертью Христа судьба свершилась, пример был преподан. Учениями не могло быть основано новой веры; в благородных, мудрых, нравственных учениях не было в то время недостатка, и ни одно ничего не могло поделать с людьми; требовалась прожитая жизнь, и чтобы эта жизнь тотчас же в качестве всемирно-исторического подвига включена была в мировую историю. Только еврейская среда соответствовала этим условиям. И точно так же, как жизнь Христа могла быть прожита только при помощи еврейства, несмотря на то что она была его отрицанием, так и молодая христианская Церковь развила целый ряд древних арийских представлений - о грехе, о спасении, о будущей жизни, о помиловании и т.д. (все вещи незнакомые евреям и оставшиеся им незнакомыми) - в ясные, видимые формы, уложив их в еврейскую историческую схему40. Никогда не удастся совершенно освободить явление Христа от этой еврейской основной ткани: были такие попытки в первые века христианства, но без успеха. Таким путем только изгладились те многочисленные черточки, в которых выражается своеобразность личности, и осталась лишь одна отвлеченность. Еще глубже влияние второй черты характера.

ВОЛЯ У ЕВРЕЕВ
ХРИСТОС - НЕ ЕВРЕИ

Читайте также:

 

Комментарии (0)

Еще нет неодого комментария, будь первым кто оставит комментарий

Оставьте свой комментарий

Вы сейчас представлены, как гость, введите ваше имя. Sign up or login to your account.
Вложения (0 / 3)
Share Your Location